Динамика абсурда (журнал FOTO&VIDEO, Россия, 2 /2006)

Какие эмоции вызывает у человека слово "абсурд"? У прагматика - недоумение. У аналитика - раздражение. У сноба - презрение. У оптимиста - приступ веселья. Пожалуй, только одна категория людского населения принимает абсурд с восхищением. В первую очередь - дети, умеющие превращать абсурд в сказку и безнаказанно ломать законы логики. Потом - писатели, которые материализуют абсурд в сборники сказок для детей или в закрученный сюжет фантастического триллера, которым не брезгуют ни прагматики, ни аналитики, ни снобы. А еще - художники и фотографы. Но особая их каста, которая заставляет зрителей задерживаться у "абсурдных" картин дольше. Которая ставит критиков в неловкое положение, вынуждая задаваться воистину вечным вопросом: "Что делать?" Провозгласить творение философским шедевром, вознести автора к подножию Олимпа и упиваться мыслью о собственной прозорливости? Или поднять "эту чушь" на смех, разгромить горе-художника в пух и прах и остаться в истории в качестве самого беспристрастного и справедливого? Но вдруг, все-таки, это - талант? Тогда что? Слава занудного консерватора, закостенелого концептуальщика, гонителя и палача гениев?.. Но что бы там не думали и не говорили ценители, критики, знатоки, есть в Петербурге человек, которого восхищает абсурд, хотя давно уже не ребенок. Его имя не знает даже самый одержимый библиофил, поскольку нет книг его авторства. Он не может называться художником, потому что о живописи имеет представление лишь как о собраниях Эрмитажа и Русского Музея. А фотографы, рассматривая его работы, могут хвалить, могут ругать, но единодушно сходятся во мнении: "Это - не фотография!" И с этим трудно спорить, поскольку даже начинающий фотолюбитель знает назубок определение слова "фотография". Тогда что же это? Абсурд? Тогда к какой категории отнести Богдана Звира, если абсурд для него не только восхищение, но и вдохновение, потаенный глубинный смысл того, что спрятано в подсознании каждого и от чего старается держаться подальше человек, считающий себя нормальным, психически здоровым. Ведь неспроста часами разглядывают "Сад Наслаждений" Босха, до полуночи читают "Темную башню Кинга и в сотый раз слушают "Лунную сонату" глухого (абсурд!) Бетховена… Контрасты и парадоксы окружали Богдана с детства: утонувшая "по брови" в снег деревянная изба-засыпуха без намека на удобства, соседствующая с модерновым зданием известного банка и шилоподобной телевышкой. Зимние морозы до -60 и сухая, с наполненным песчаной пылью от Лены воздухом, летняя жара до +40. Фундаменты на растущих из вечной мерзлоты сваях и поднятые над улочками, обезображивающие холодное небо, развязки теплотрасс. Потом - Петербург. Мистичный, непостижимый город, построенный на абсурдном месте противоречивым человеком ценой парадоксального количества средств и жертв. Город, в абсурдные сроки ставший знаковым - чем не идеальное пристанище для Богдана Звира? Странного автора. Способного отвлечь любого от праздного легкомыслия, вырвать из болота равнодушия, разбудить тягу к самопознанию и оплодотворить бесплодные идеи. Показать в абсурде созидательную динамику волшебных образов, которыми так полна его реальная фантазия…

Как заявить о себе, стать интересным зрителю, завладеть вниманием читателя? Казалось бы, нет ничего проще – просто доверься редактору. Он подберет перечень вопросов, позаботится, чтобы повествование велось стилистически ровно, последовательно и увлекательно. Но у меня так не получается. Сидит во мне эдакий дух противоречия, подстрекающий «чертик», требующий, во что бы то ни стало, отойти от традиции, пойти по иному, непроторенному и, зачастую, более сложному пути. Захотелось просто поговорить с вами, как если бы мы оказались случайными попутчиками, и вы попросили рассказать о себе. Наверное, я начал бы так…Однажды, во время эмоциональной бури, какая порой случается между людьми, делящими одну жизнь на двоих, моя женщина назвала меня «тяжелым» человеком. Само собой, она не имела в виду количество килограммов. Причинами ее возмущения стали, цитирую: а) моя отстраненность от людей; б) мое равнодушие к мелочам как составляющим основу земного существования; в) мое нетерпение к принуждению, которое часто оправдывают чувством долга, а вздумавших бунтовать незамедлительно провозглашают безответственными… Я задумался. Стоит ли мне бросаться на защиту своей чести, доказывая, что я – отличный парень, умею быть душой компании, трепетно храню в памяти дату нашего двадцать пятого поцелуя и вполне в состоянии по поручению босса во имя фирмы, заменить заболевшую секретаршу? Или, всетаки, лучше осмыслить, какие преимущества даст мне статус «тяжелого» человека? Итак… Я умею ждать. Умею, потому что глубоко уважаю время и никогда не позволяю себе подстегивать, понукать, пришпоривать его, чтобы как можно быстрее прийти к успеху. Я не заставляю время суетиться, потому что в таком состоянии оно превращается в нечто изможденное, издерганное, анемичное, словно измученная анорексией фотомодель, которую рвут на части алчные до гонораров агенты. Я люблю осторожно наблюдать за неспешным ходом времени, за тем, как ежедневно оно рождается в полночь, растет, зреет, наливается силой, наполняется опытом и мудростью, а потом блекнет, сморщивается в сумерках, дряхлеет и умирает за ничтожную долю мгновения до нового своего рождения в очередную полночь. Не знаю, возможно, я впитал эту страсть к расслабленному, «ленивому» созерцанию вместе с неподвижными морозными туманами Якутии, где появился на свет. Или был заражен вечно холодной, но удивительно мягкой водой реки Лены. Но, как бы там ни было, я никогда не осмеливаюсь торопить события, чтобы в горячечной спешке не упустить ни единой минуты, которая может подарить мне идею, образ, сюжет и вдохновение… Еще я умею слышать и видеть людей. Тембр голоса, способы нанизывать «бусины» слов на «нить» разговора, интервалы между фразами, когда легкие делают вдох. И длительность удержания взгляда «глазавглаза», нервность или вялость рта, пальцев… Решительно все работает в моей голове на создание образа. Обретает цвет и композицию, наполняется подсознательным узнаванием какойто картинки в моей фантазии, которая дремала и, наконец, была разбужена для визуализации. Наверное, в этом есть чтото языческое, невольно позаимствованное у северных шаманов, которые получали видения после «общения с духами». Только мой «дух» - это гармоничная, совершенная закономерность течения времени, а один из источников моего вдохновения – смешные потуги человека подчинить время и заставить его работать на себя… Также я умею выбирать места и города. И по-настоящему ценить недели, месяцы, годы, которые они прибавили к моему возрасту вместе с новыми открытиями, знаниями, использованными или утраченными возможностями и ошибками. Благодарю Петербург за то, что вовремя «позвал» меня к себе. За то удивление, которое дарит ежесекундно каждой своей старой стеной, ирреальными дворами, «странными» людьми и постоянным витанием в низком небе чувства обещания и ожидания мистификации… Помоему, весьма щедрая компенсация за неудобство слыть «тяжелым» человеком, вы не находите? И, помилуйте, стал бы легкий или, как говорят поэты, солнечный человек ломать голову над задачей: каким образом «сухую», «скучную» в своей непогрешимости цифру заставить изменить консервативной математике и отдаться воле художника? Послушно складываться в непривычные для нее комбинации на фотобумаге, холсте и еще Бог знает на чем? Кричать вместе с творцом о чувствах, проникать в переполненные материальными ценностями мозги, заставлять, хоть на несколько минут, отрывать глаза от земли и устремлять их куда-нибудь повыше вожделенного пентхауза под крышей небоскреба… Знаю, почти физически чувствую возражения. Некоторые скажут: цифра не умеет стенать и чувствовать. Она просто безропотно служит опытной руке, делая лица одинаково безупречными, а реальность – сказочной, безоблачной, глянцево­стерильной. И пусть все созданное хладнокровной цифрой кажется искусственным, зато вселяет оптимизм, дарит эйфорию от возможности убежать из наполненного жестокостью мира… Что ж, это мнение, безусловно, достойно уважения. Другое дело, что, в силу «тяжести» своего характера, я не могу, не имею права обманываться сам и обманывать своего зрителя. Наверное, многие со мной согласятся, что цифровое искусство, для посвященных в него, сродни наркотику. С его помощью можно владеть миром, менять и перекраивать его, путешествовать во времени и открывать новые цивилизации, населенные исключительно прекрасными или безобразными существами. Я тоже «цифровой наркоман». Но меня манит другое измерение. То, что таится в головах, душах, поступках обыкновенных, реальных земных людей… Меня иногда называют безумным, мои картины – мрачными, депрессивными, абсурдными, «царапающими душу». А еще пытаются доказывать мою непричастность к «настоящей» фотографии, провозглашают «художником с программным обеспечением». Но… я умею ждать. Поскольку знаю точно: время – самый объективный критик и ценитель.